-- Зачем дети умирают, Рудольф? -- спрашивает она.
     -- Этого я не знаю. Почему они родятся, если сейчас же умирают?
     -- Это  уж  ты спроси у  викария Бодендика. Он уверяет, что Господь Бог
ведет счет  каждому  волоску,  падающему с головы любого человека, и  что  у
всего есть свой смысл и своя мораль.
     Изабелла смеется.
     -- Господь Бог ведет счет? Что же он проверяет? Самого себя? Зачем? Ему
ведь все известно.
     -- Да, -- соглашаюсь я и вдруг почему-то начинаю злиться.
     -- Он всеведущий и всеблагой, он справедлив и полон любви -- и все-таки
умирают дети и умирают матери, которые им нужны, и никто не знает, почему на
земле столько горя.
     Изабелла сразу повертывается ко мне. Она уже не смеется.
     -- Почему все  люди не могут просто  быть счастливы, Рудольф? -- шепчет
она.
     -- Этого я не знаю. Может быть, потому, что тогда Господу Богу  было бы
скучно.
     -- Нет, -- торопливо отвечает она. -- Не поэтому.
     -- А почему же?
     -- Потому что он боится.
     -- Боится? Чего же?
     -- Если бы все были счастливы, никакой Бог не был бы нужен.
     Я наконец смотрю на нее. Глаза у нее очень прозрачные. Лицо стало более
смуглым и худым.
     -- Он существует только оттого, что люди несчастны,  -- говорит она. --
Тогда он нужен и ему молятся. Ради этого он все так и устраивает.
     -- Есть люди, которые молятся Богу и когда они счастливы.
     --  Да?  -- Изабелла недоверчиво улыбается. -- Значит,  они молятся  от
страха,  что их счастье кончится. Все -- только страх, Рудольф. Разве  ты не
знаешь?
     Мимо  нас  сестра  проводит предприимчивого  старца.  Из окна  главного
здания доносится пискливое жужжание пылесоса. Я озираюсь. Окно  открыто,  но
забрано решеткой -- черная  дыра, из которой  доносится вой пылесоса, словно
там вопит проклятая душа.
     -- Все -- страх, -- повторяет Изабелла. -- Разве тебе никогда не бывает
страшно?
     -- Не знаю, -- все еще настороженно отвечаю я. -- Ну, конечно. На войне
мне очень часто бывало страшно.
     -- Я не о том. Это понятный страх. Я имею в виду страх безыменный.
     -- Какой же? Страх перед жизнью?
     Она качает головой.
     -- Нет, более ранний.
     -- Страх смерти?
     Она опять качает головой. Больше я ее не  расспрашиваю. Не хочу входить
во все это. Молча  сидим мы некоторое время в прозрачных сумерках. И опять у
меня возникает  чувство, что Изабелла вовсе  не  больна;  но  я  не даю  ему
окрепнуть. Если оно окрепнет, то снова вызовет в моей душе смятенность, а  я
ее не хочу. Наконец Изабелла поворачивается ко мне.
     -- Почему ты молчишь? -- спрашивает она.
     -- А какое значение имеют слова?
     -- Огромное, -- шепчет Изабелла. -- Они -- все. Ты их боишься?
     Я размышляю.
     -- Вероятно, все  мы боимся,  как бы  не наговорить громких слов.  С их
помощью люди  так нестерпимо много налгали.  Может быть,  мы  боимся и наших
чувств. Мы уже не доверяем им.
     Изабелла подбирает под себя ноги.
     -- Но ведь они необходимы, любимый, как же без них?
     Пылесос смолкает.  Становится вдруг очень тихо. С клумб веет прохладным
дыханием  влажной земли.  Птица  в чаще каштанов словно зовет  -- все тот же
зов. Вечер внезапно кажется мне весами, где  на обеих чашах лежат  одинаково
огромные куски  жизни.  Я  чувствую, как  эти  чаши  легко,  словно лишенные
тяжести,  стоят  на  одном  уровне в  моей груди.  Ничего со мной  не  может
случиться, думаю я, пока мое дыхание будет таким спокойным.
     -- А меня ты боишься? -- шепчет Изабелла.
     Нет,  отвечаю  я про  себя  и  качаю головой; ты единственный  человек,
которого  я не боюсь. И слов с тобой не боюсь. Для тебя они никогда не могут
быть  слишком пышными или смешными. Ты всегда понимаешь их, ибо до  сих  пор
живешь в таком мире, где слова и чувства, ложь и видения -- одно.
     -- Почему же ты молчишь? -- спрашивает Изабелла.
     Я пожимаю плечами.
     --  Иногда  трудно  что-нибудь сказать, Изабелла.  И дать  свободу тоже
трудно.
     -- Кому дать свободу?
     -- Самому себе. Многое в нас противится этому.
     -- Нож не может сам себя порезать, Рудольф. Отчего же ты боишься?
     -- Не знаю, Изабелла.
     -- Не жди слишком долго, любимый, иначе будет поздно. Слова нужны... --
бормочет она. Я не отвечаю.
     --  Чтобы  бороться  со  страхом,  Рудольф, -- продолжает она.  --  Они
светочи.  Они помогают.  Видишь, каким  серым становится все  вокруг?  Кровь
теперь уже ни у кого не красная. Отчего ты мне не поможешь?
     Я наконец перестаю сопротивляться.
     -- Ты -- сладостное, неведомое и любимое создание, -- говорю я. -- Если
бы только я был в силах помочь тебе!
     Она наклоняется ко мне и кладет мне руки на плечи.
     -- Пойдем со мной! Помоги мне! Они зовут!
     -- Кто зовет?
     -- Разве ты не слышишь? Голоса! Они все время зовут!